Я с ним начал работать в 1981 году. Некоторое время наблюдал, как он себя вел, потому как раньше не был с ним знаком. Он приехал в Москву сырым и боязливым человеком. Не знал столичного уклада, не знал кадров. Поэтому все казались ему значительными, и на всякий случай он ни с кем не ссорился.
Он не любил "узких" специалистов и сам был профессионально не очень подготовлен. Однако умел учиться. Я вспоминаю время, когда он готовился к утверждению продовольственной программы. Приглашал сотни специалистов. Спрашивал, что сделать, чтобы улучшить продовольственное положение. Такие совещания длились по 6-8 часов.
То, что он влезал в проблемы, меня обнадеживало. После такой подготовки ждали серьезных решений. Но дальше начиналась чепуха. Он не мог реализовать знания и быстро перегорал. Он не был систематиком. Я объясняю это его холеричным характером. Он как бенгальский огонь — много дает искр, запаха, но сгорает, никого не воспламеняя.
По существу, вся его работа от первого до последнего дня вылилась в бумаготворчество. Он все время выступал и много к этому готовился. Причем вмешивался не в идеи текста, а в его стилистику. Ей он уделял большую часть рабочего времени. Его выступления я считал многословными и пустыми, ведь он наговорил больше томов, чем Сталин.
Вместо конкретной работы он увлекался общими фразами. Это очень настораживало его окружение. Мы видели, что он не способен принимать решения. Кончилось все тем, что он оказался не способен руководить ни партией, ни своим аппаратом, ни страной
Чего ты мил человек молчал так долго, глядишь и по другому что-то можно было сделать?
Дорога ложка к обеду.
